Я Диму знал и Диме верил, но как-то будучи в гостях...
Я Диму знал и Диме верил,
Но как-то будучи в гостях,
Украл я ложечку у Димы,
А дома разглядел — моя.
Я Диму знал и Диме верил,
Но как-то будучи в гостях,
Украл я ложечку у Димы,
А дома разглядел — моя.
Ну как на свете радость сбережёшь?
А ты послушай сердцем и услышишь:
— Пока ты дышишь — ты всего лишь дышишь,
А вот пока ты любишь — ты живёшь.
Каменный уголь был рощей в поле,
Но всё пережил он, и даже боле,
И, чёрный, он солнце в себе хранит,
А если горит — горячо горит.
Спичка такой же шумела рощей,
Однако душа её много проще:
Вспыхнуть? В мгновение соглашается!
Но гаснет так же, как загорается.
Не обнимайте, кого придётся,
Не всё хорошо, что легко даётся!
Сострадание — это не чувство; скорее, это благородное расположение души, готовое к тому, чтобы воспринять любовь, милость и другие добродетельные чувства.
Падение человека возможно лишь с высоты, и само падение человека есть знак его величия.
Мы давно привыкли к гарантированной однозначности того, что считаем реальностью, и вряд ли способны сколько-нибудь серьёзно отнестись к основной предпосылке магического знания, по которой эта реальность — всего лишь одно из множества возможных описаний мира.
Гусь свинье не товарищ.
Ухнув в сугроб по пояс, не вини валенки, что голенища коротки.
Тишина, ты — лучшее
Из всего, что слышал.
Чем свободнее и сильнее индивидуум, тем взыскательнее становится его любовь.
Широк и жёлт вечерний свет,
Нежна апрельская прохлада.
Ты опоздал на много лет,
Но всё-таки тебе я рада.
Мой глаз гравёром стал и образ твой
Запечатлел в моей груди правдиво.
С тех пор служу я рамою живой,
А лучшее в искусстве — перспектива.
Сквозь мастера смотри на мастерство,
Чтоб свой портрет увидеть в этой раме.
Та мастерская, что хранит его,
Застеклена любимыми глазами.
Мои глаза с твоими так дружны,
Моими я тебя в душе рисую.
Через твои с небесной вышины
Заглядывает солнце в мастерскую.
Увы, моим глазам через окно
Твоё увидеть сердце не дано.