Курить вредно, пить противно, а умирать здоровым жалко...
Курить вредно, пить противно, а умирать здоровым жалко.
Курить вредно, пить противно, а умирать здоровым жалко.
Мы любим жизнь, не потому что мы привыкли жить, а потому что мы привыкли любить.
Весь мир — театр.
В нём женщины, мужчины — все актёры.
У них свои есть выходы, уходы,
И каждый не одну играет роль.
Семь действий в пьесе той. Сперва младенец,
Ревущий громко на руках у мамки...
Потом плаксивый школьник с книжкой сумкой,
С лицом румяным, нехотя, улиткой
Ползущий в школу. А затем любовник,
Вздыхающий, как печь, с балладой грустной
В честь брови милой. А затем солдат,
Чья речь всегда проклятьями полна,
Обросший бородой, как леопард,
Ревнивый к чести, забияка в ссоре,
Готовый славу бренную искать
Хоть в пушечном жерле. Затем судья
С брюшком округлым, где каплун запрятан,
Со строгим взором, стриженой бородкой,
Шаблонных правил и сентенций кладезь,—
Так он играет роль. Шестой же возраст —
Уж это будет тощий Панталоне,
В очках, в туфлях, у пояса — кошель,
В штанах, что с юности берёг, широких
Для ног иссохших; мужественный голос
Сменяется опять дискантом детским:
Пищит, как флейта... А последний акт,
Конец всей этой странной, сложной пьесы —
Второе детство, полузабытьё:
Без глаз, без чувств, без вкуса, без всего.
Если бы на земле всё было превосходно, то ничего не было бы превосходного.
Все мои «никогда» отпадают, как гнилые ветки.
Мы становимся слепыми к тому, что видим каждый день. Но каждый день разный, и каждый день является чудом. Вопрос только в том, чтобы обратить внимание на это чудо.
В день, когда оседлали небес скакуна,
Когда дали созвездиям их имена,
Когда все наши судьбы вписали в скрижали, —
Мы покорными стали. Не наша вина.
Я тебя люблю, и не беда,
Что недалека пора проститься,
Ибо две дороги в никуда
Могут ещё где-то совместиться...
В каждом из нас живут затаённые обиды, которые только и ждут своего часа.
Когда сто человек стоят друг возле друга, каждый теряет свой рассудок и получает какой-то другой.