Хорошо, когда собака — друг, но плохо, когда друг — собака...
Хорошо, когда собака — друг, но плохо, когда друг — собака.
Хорошо, когда собака — друг, но плохо, когда друг — собака.
В любой непонятной ситуации:
1. Взять телефон.
2. Разблокировать.
3. Смотреть на экран несколько секунд.
4. Заблокировать.
Уж лучше грешным быть, чем грешным слыть.
Друзей поменьше! О, сам день ото дня
Туши пустые искорки огня.
А руку жмёшь, — всегда подумай молча:
«Ох, замахнутся ею на меня!...»
Как полон я любви, как чуден милой лик,
Как много я б сказал и как мой нем язык!
Не странно ль, Господи? От жажды изнываю,
А тут же предо мной течёт живой родник.
Аптека — не на два века. Не лечит аптека — калечит.
Живёт мужик холостяк, всё никак не женится. Все его уговаривают: «Вот только представь себе: останешься в старости совсем один, будешь умирать, захочешь попить — и даже воды подать некому».
Подумал мужик, подумал и женился. Обзавёлся семьёй, детей нарожал, внуки пошли...
Прошли годы. И вот настал час, и лежит он, и умирает. А вокруг дети собрались, жена плачет, внуки бегают.
А он лежит и думает: «А пить-то и не хочется»...
Поклониться — голова не отломится.
В готовности к облому — наша сила!..
Сатир, покинув бронзовый ручей,
сжимает канделябр на шесть свечей,
как вещь, принадлежащую ему.
Но, как сурово утверждает опись,
он сам принадлежит ему. Увы,
все виды обладанья таковы.
Сатир — не исключенье. Посему
в его мошонке зеленеет окись.
Фантазия подчёркивает явь.
А было так: он перебрался вплавь
через поток, в чьём зеркале давно
шестью ветвями дерево шумело.
Он обнял ствол. Но ствол принадлежал
земле. А за спиной уничтожал
следы поток. Просвечивало дно.
И где-то щебетала Филомела.
Ещё один продлись всё это миг,
сатир бы одиночество постиг,
ручьям свою ненужность и земле;
но в то мгновенье мысль его ослабла.
Стемнело. Но из каждого угла
«Не умер» повторяли зеркала.
Подсвечник воцарился на столе,
пленяя завершённостью ансамбля.
Нас ждёт не смерть, а новая среда.
От фотографий бронзовых вреда
сатиру нет. Шагнув за Рубикон,
он затвердел от пейс до гениталий.
Наверно, тем искусство и берёт,
что только уточняет, а не врёт,
поскольку основной его закон,
бесспорно, независимость деталей.
Зажжём же свечи. Полно говорить,
что нужно чей-то сумрак озарить.
Никто из нас другим не властелин,
хотя поползновения зловещи.
Не мне тебя, красавица, обнять.
И не тебе в слезах меня пенять;
поскольку заливает стеарин
не мысли о вещах, но сами вещи.
Это — ряд наблюдений. В углу — тепло.
Взгляд оставляет на вещи след.
Вода представляет собой стекло.
Человек страшней, чем его скелет.
Зимний вечер с вином нигде.
Веранда под натиском ивняка.
Тело покоится на локте,
как морена вне ледника.
Через тыщу лет из-за штор моллюск
извлекут с проступившим сквозь бахрому
оттиском «доброй ночи» уст,
не имевших, сказать кому.