В том-то и ужас всей жизни, что мы никогда не чувствуем последствия...
В том-то и ужас всей жизни, что мы никогда не чувствуем последствия наших поступков.
В том-то и ужас всей жизни, что мы никогда не чувствуем последствия наших поступков.
Лучше тебе не обещать, чем обещать и не исполнить.
— Доктор, мой муж заразился гонореей. Что делать?
— А почему он сам не пришёл?
— Он об этом ещё не знает.
Тот, кто молчит, знает в два раза больше, чем болтун.
Я стар. Любовь моя к тебе — дурман.
С утра вином из фиников я пьян.
Где роза дней? Ощипана жестоко.
Унижен я любовью, жизнью пьян!
Вера, которую не разделяет никто, называется шизофренией.
Сокол ясный, головы
не клони на скатерть.
Все страдания, увы,
оттого, что заперт.
Ручкой, юноша, не мучь
запертую дверку.
Пистолет похож на ключ,
лишь бородка кверху.
Бог — это не кумир и не повальный целитель. Это Бог, и к нему неуместно применять обычные наши эмоции.
Я ещё в школе усвоил, что нельзя выдумать ничего столь оригинального и маловероятного, что не было бы уже высказано кем-либо из философов.
Не печалься, что люди не знают тебя, но печалься, что ты не знаешь людей.
Когда я умер
Не было никого
Кто бы это опроверг.
Я всегда твердил, что судьба — игра.
Что зачем нам рыба, раз есть икра.
Что готический стиль победит, как школа,
как способность торчать, избежав укола.
Я сижу у окна. За окном осина.
Я любил немногих. Однако — сильно.
Я считал, что лес — только часть полена.
Что зачем вся дева, раз есть колено.
Что, устав от поднятой веком пыли,
русский глаз отдохнёт на эстонском шпиле.
Я сижу у окна. Я помыл посуду.
Я был счастлив здесь, и уже не буду.
Я писал, что в лампочке — ужас пола.
Что любовь, как акт, лишена глагола.
Что не знал Эвклид, что, сходя на конус,
вещь обретает не ноль, но Хронос.
Я сижу у окна. Вспоминаю юность.
Улыбнусь порою, порой отплюнусь.
Я сказал, что лист разрушает почку.
И что семя, упавши в дурную почву,
не даёт побега; что луг с поляной
есть пример рукоблудья, в Природе данный.
Я сижу у окна, обхватив колени,
в обществе собственной грузной тени.
Моя песня была лишена мотива,
но зато её хором не спеть. Не диво,
что в награду мне за такие речи
своих ног никто не кладёт на плечи.
Я сижу у окна в темноте; как скорый,
море гремит за волнистой шторой.
Гражданин второсортной эпохи, гордо
признаю я товаром второго сорта
свои лучшие мысли и дням грядущим
я дарю их как опыт борьбы с удушьем.
Я сижу в темноте. И она не хуже
в комнате, чем темнота снаружи.
Особенной любви достоин тот,
Кто недостойной душу отдаёт.
Когда небо в огне и дожде,
И сгущаются новые тучи,
С оптимистами легче в беде,
Но они и ломаются круче.
Достойный человек не может не обладать широтой познаний и твёрдостью духа. Его ноша тяжела, а путь его долог. Человечность — вот ноша, которую несёт он: разве не тяжела она? Только смерть завершает его путь: разве не долог он?
О чём скорбеть? — Клянусь дыханьем,
Есть в жизни два ничтожных дня:
День, ставший мне воспоминаньем,
И — не наставший для меня.