Любая заимствованная истина есть ложь. Пока она не пережита тобой...
Любая заимствованная истина есть ложь. Пока она не пережита тобой самим, это никогда не истина.
Любая заимствованная истина есть ложь. Пока она не пережита тобой самим, это никогда не истина.
Если человек умный и честный — то беспартийный.
Если умный и партийный — то нечестный.
Если честный и партийный — то дурак.
Каждый стих — дитя любви,
Нищий незаконнорожденный
Первенец — у колеи
На поклон ветрам — положенный.
Сердцу ад и алтарь,
Сердцу — рай и позор.
Кто отец? — Может — царь.
Может — царь, может — вор.
Развеселись!... В плен не поймать ручья?
Зато ласкает беглая струя!
Нет в женщинах и в жизни постоянства?
Зато бывает очередь твоя!
Мне психолог сказал:
— Напиши письмо человеку, который тебя бесит и сожги его.
— ОК... А с письмом что делать?
Не могу эту жизнь продолжать,
А порвать с ней — мучительно сложно;
Тяжелее всего уезжать
Нам оттуда, где жить невозможно.
Истинная честность живёт часто как жемчужина в грязной устричной раковине.
Тут поднялся галдёж и лай,
И только старый попугай
Громко крикнул из ветвей:
«Жираф большой — ему видней!»
Я не влюблён в себя, а просто нравлюсь.
Ненастный день потух; ненастной ночи мгла
По небу стелется одеждою свинцовой;
Как привидение, за рощею сосновой
Луна туманная взошла...
Всё мрачную тоску на душу мне наводит.
Далеко, там, луна в сиянии восходит;
Там воздух напоён вечерней теплотой;
Там море движется роскошной пеленой
Под голубыми небесами...
Вот время: по горе теперь идёт она
К брегам, потопленным шумящими волнами;
Там, под заветными скалами,
Теперь она сидит печальна и одна...
Одна... Никто пред ней не плачет, не тоскует;
Никто её колен в забвенье не целует;
Одна... ничьим устам она не предаёт
Ни плеч, ни влажных уст, ни персей белоснежных.
...
...
Никто её любви небесной не достоин.
Не правда ль: ты одна... ты плачешь... я спокоен;
...
Но если...
Если бы я часто смотрела в глаза Джоконде, я бы сошла с ума: она обо мне знает все, а я о ней ничего.