Война — такое несправедливое и дурное дело, что те, которые воюют...
Война — такое несправедливое и дурное дело, что те, которые воюют, стараются заглушить в себе голос совести.
Война — такое несправедливое и дурное дело, что те, которые воюют, стараются заглушить в себе голос совести.
Когда любовь умирает — воскресить её невозможно. Остаётся пустота, скука и равнодушие. Убить любовь нельзя — она умирает сама, оставляя голое пепелище и страшную невыразимую обиду, обиду на того, кто эту любовь в нас — вызвал, но сохранить — не дал, не смог...
Дружба основывается на взаимном благе, на общности интересов; но как только интересы столкнулись — дружба расторгается: ищи её в облаках.
Главное — ладить с самим собой.
Оптимист, это человек, который подходит утром к окну и говорит: «Доброе утро, Господь!».
Пессимист — это тот, кто подходит к окну и говорит: «О, Боже, это что, утро?».
Мне всегда было непонятно — люди стыдятся бедности и не стыдятся богатства.
В очереди девушка рвётся вперёд всех:
— Пропустите беременную женщину!
— Девушка, что-то по вам не заметно, что вы беременная.
— А вы хотите, чтобы через час было заметно?!
Нет того Квазимодо, который не был бы глубоко убеждён, что парой ему может быть только красивая женщина.
Живы родители — почитай, померли — поминай!
Когда теряет равновесие
твоё сознание усталое,
когда ступеньки этой лестницы
уходят из под ног,
как палуба,
когда плюёт на человечество
твоё ночное одиночество, —
ты можешь
размышлять о вечности
и сомневаться в непорочности
идей, гипотез, восприятия
произведения искусства,
и — кстати — самого зачатия
Мадонной сына Иисуса.
Но лучше поклоняться данности
с глубокими её могилами,
которые потом,
за давностью,
покажутся такими милыми.
Да. Лучше поклоняться данности
с короткими её дорогами,
которые потом
до странности
покажутся тебе
широкими,
покажутся большими,
пыльными,
усеянными компромиссами,
покажутся большими крыльями,
покажутся большими птицами.
Да. Лучше поклонятся данности
с убогими её мерилами,
которые потом до крайности,
послужат для тебя перилами
(хотя и не особо чистыми),
удерживающими в равновесии
твои хромающие истины
на этой выщербленной лестнице.
Есть имена, как душные цветы,
и взгляды есть, как пляшущее пламя...
Есть тёмные извилистые рты,
с глубокими и влажными углами.
Есть женщины — их волосы, как шлем,
их веер пахнет гибельно и тонко,
им тридцать лет. — Зачем тебе, зачем
моя душа спартанского ребёнка?