Я всматриваюсь в огонь. На языке огня...
Я всматриваюсь в огонь.
На языке огня
раздаётся «не тронь»
и вспыхивает «меня!»
От этого — горячо.
Я слышу сквозь хруст в кости
захлёбывающееся «ещё!»
и бешеное «пусти!»
Я всматриваюсь в огонь.
На языке огня
раздаётся «не тронь»
и вспыхивает «меня!»
От этого — горячо.
Я слышу сквозь хруст в кости
захлёбывающееся «ещё!»
и бешеное «пусти!»
Ребячество — плакать от боязни того, что неизбежно.
Как много, однако, существует такого, в чём я не нуждаюсь.
Женишься ты или нет — всё равно раскаешься.
Странно, что вот деньги есть, а мечта остаётся мечтой.
Величайшее поощрение преступления — безнаказанность.
В одиночестве человек часто чувствует себя менее одиноким.
Талант образуется в тишине, характер — в бурных волнениях света.
Тот, кто не был преследован за благо, тот и не являл его.
Бар, два часа ночи, всё закрыто. Из норки высовывается немецкая мышь, оглядывается — кота нет, несётся к бару, наливает себе пива, выпивает и летит что есть сил обратно к норке.
Через минуту показывается французская мышь, оглядывается — нет кота, тоже несётся к бару, наливает себе вина, выпивает и тоже убегает в нору.
Мексиканская мышь высовывается — кота нет, текила, норка.
Выглядывает русская мышь — нет кота, бежит к бару, наливает 100 грамм, выпивает, оглядывается — нет кота, наливает вторую, пьёт — нет кота, наливает третью, потом четвёртую и пятую. После пятой садится, оглядывается — ну нет кота! Разминает мускулы и злобно так бормочет:
— Ну мы бл*ть подождём...
Кто в деле смел, тот слов не устрашится.
Люди — лодки,
хотя и на суше.
Проживёшь
своё
пока,
много всяких
грязных ракушек
налипает
нам
на бока.
А потом
пробивши
бурю разозлённую,
сядешь,
чтобы солнца близь,
и счищаешь
водорослей —
бороду зелёную
и медуз малиновую слизь.
Одно слово освобождает нас от всех тяжестей и болей жизни: это слово — любовь.
Умный бы ты был человек, — кабы не дурак.
Величайшая уловка человеческой распущенности — беспросветное своё свинство сваливать на звёзды.