Потому что становишься тем, на что смотришь...
Потому что становишься тем,
на что смотришь, что близко видишь.
Потому что становишься тем,
на что смотришь, что близко видишь.
С какою негою, с какой тоской влюблённый
Твой взор, твой страстный взор изнемогал на нём!
Бессмысленно-нема... нема, как опалённый
Небесной молнии огнём, —
Вдруг от избытка чувств, от полноты сердечной,
Вся трепет, вся в слезах, ты повергалась ниц...
Но скоро добрый сон, младенческо-беспечный,
Сходил на шёлк твоих ресниц —
И на руки к нему глава твоя склонялась,
И, матери нежней, тебя лелеял он...
Стон замирал в устах... дыханье уровнялось —
И тих и сладок был твой сон.
А днесь... О, если бы тогда тебе приснилось,
Что́ будущность для нас обоих берегла...
Как уязвлённая, ты б с воплем пробудилась —
Иль в сон иной бы перешла.
Брак и его узы или величайшее добро, или величайшее зло; середины нет.
Наши враги — наши учителя в практике терпения.
Это — ряд наблюдений. В углу — тепло.
Взгляд оставляет на вещи след.
Вода представляет собой стекло.
Человек страшней, чем его скелет.
Зимний вечер с вином нигде.
Веранда под натиском ивняка.
Тело покоится на локте,
как морена вне ледника.
Через тыщу лет из-за штор моллюск
извлекут с проступившим сквозь бахрому
оттиском «доброй ночи» уст,
не имевших, сказать кому.
Всякое препятствие любви только усиливает её.
В колыбели — младенец, покойник — в гробу:
Вот и всё, что известно про нашу судьбу.
Выпей чашу до дна — и не спрашивай много:
Господин не откроет секрета рабу.
Пробил, пробил отмщенья час,
Немыслимый при наших встречах.
Я — всё, что думаю о Вас,
На авто записал ответчик.
Я даже не знаю: есть ли Вы в моей жизни? В просторах моей души — нет. Но там, на подступах к душе, в некоем между: небом и землёй, душой и телом, собакой и волком, в пред-сне, в после-грезье, там, где «я не я, и собака не моя», там Вы не только есть, но только Вы один и есть.
Ты здоровье своё береги.
Сказал правду — беги.