И я не знаю, каков процент сумасшедших на данный час...
И я не знаю, каков процент
Сумасшедших на данный час,
Но если верить глазам и ушам —
Больше в несколько раз.
И я не знаю, каков процент
Сумасшедших на данный час,
Но если верить глазам и ушам —
Больше в несколько раз.
Только глупые люди ищут смысл во всём.
Каждое мгновение человек или творит или разрушает. Мир наполнен мыслями противоречивыми.
Если мысль есть энергия и она не разлагается, то сколь ответственно человечество за каждую мысль! Люди думают, что их мысль мала и никуда достичь не может. Между тем, потенциал мысли велик, и для мысли не существует ни пространства, ни времени. Но думающие беспорядочно подобны машущим руками в темноте и незнающим, какой предмет заденут.
Устыдимся посылать в Мир Прекрасный мерзкие мысли. Люди стесняются говорить в громкоговоритель низкие слова, почему же можно наполнять пространство низкими мыслями?
Перемен! — требуют наши сердца.
Перемен! — требуют наши глаза.
В нашем смехе и в наших слезах,
И в пульсации вен:
«Перемен!
Мы ждём перемен!»
С вечера поссорились супруги,
Говорили много резких слов.
Сгоряча не поняли друг друга,
Напрочь позабыли про любовь.
Утром мужу на работу рано,
А на сердце — горечи печать.
За ночь глупость ссоры осознал он,
Подошёл жену поцеловать.
Не спала, но всё же притворилась,
Отвернула в сторону лицо.
В глубине обида затаилась,
Как удав, свернувшийся кольцом.
Дверь закрыл — ни слова на прощанье,
Со двора на окна посмотрел…
Если б они знали, если б знали,
Что ушёл из дома насовсем.
А жена привычными делами,
Как всегда, своими занялась:
Детское бельишко постирала,
Борщ сварила, в доме прибралась.
Чистый пол, помытая посуда,
И с работы скоро муж придёт.
— Я с ним разговаривать не буду,
Пусть прощенья просит, пусть поймёт.
Гордость в сердце вздыбилась высоко:
— Первою к нему не подойду!
По ролям разыгрывалась ссора
В воспалённом дьяволом мозгу.
Шесть пробило, семь и пол-восьмого...
Неподвижна дверь, молчит порог.
И в тревоге что-то сердце ноет,
Где же задержаться так он мог?
Вдруг какой-то крик и суматоха,
Чей-то голос, плачущий навзрыд,
И соседский мальчуган Алёха
Крикнул запыхавшись: «В шахте взрыв!»
Взрыв. Совсем коротенькое слово,
Сердце будто в клочья порвало.
Нет, она к такому не готова!
Может, жив он, может, повезло.
И в слезах по улице бежала,
Вспоминая с болью прошлый день,
Как в обиде злилась и кричала,
Застилала разум злобы тень.
Заведённой куклой повторяла:
— Мой родной, о только бы не ты.
Я б к твоим ногам сейчас упала,
Прошептав короткое «прости».
Им бы знать вчера, что будет завтра,
По-другому всё могло бы быть.
Смерть, как вор, приходит, так внезапно,
Не оставив шанса долюбить.
Прогремит неумолимо грозно
Приговор. Его не изменить.
Исправлять ошибки слишком поздно,
С этой болью ей придётся жить.
Люди, будьте к ближним своим мягче,
Относитесь с нежностью, добром
И не обижайте, а иначе
Можно горько каяться потом...
Однажды во дворе на Моховой
стоял я, сжав растерзанный букетик,
сужались этажи над головой,
и дом, как увеличенный штакетник,
меня брал в окруженье (заодно —
фортификаций требующий ящик
и столик свежевыкрашенный, но
тоскующий по грохоту костяшек).
Был август, месяц ласточек и крыш,
вселяющий виденья в коридоры,
из форточек выглядывал камыш,
за стёклами краснели помидоры.
И вечер, не заглядывавший вниз,
просвечивал прозрачные волокна
и ржавый возвеличивал карниз,
смеркалось, и распахивались окна.
Был вечер, и парадное уже
как клумба потемневшая разбухло.
Тут и узрел я: в третьем этаже
маячила пластмассовая кукла.
Она была, увы, расчленена,
безжизненна, и (плачь, антибиотик)
конечности свисали из окна,
и сумерки приветствовал животик.
Малыш, рассвирепевший, словно лев,
ей ножки повыдёргивал из чресел.
Но клею, так сказать, не пожалев,
папаша её склеил и повесил
сушиться, чтоб бедняжку привести
в порядок. И отшлёпать забияку.
И не предполагал он потрясти
слонявшегося в сумерки зеваку.
Он скромен. Океаны переплыв
в одном (да это слыхано ли?) месте
(плачь, Амундсен с Папаниным), открыв
два полюса испорченности вместе.
Что стоит пребывание на льду
и самая отважная корзина
ракеты с дирижаблями — в виду
откупоренной банки казеина!
Я никогда не думаю о будущем. Оно наступает достаточно быстро.
Убегал лось от охотников. Когда пробирался через кусты, у него оторвались яйца. Вышел лось на луг, а там корова.
— Я — Корова Большие сиськи. А ты кто?
— А я Лось... Просто лось...
Когда мужчины неуважительно относятся к женщине, это почти всегда показывает, что она первая забылась в своём обращении с ними.
А время — оно не лечит. Оно не заштопывает раны, оно просто закрывает их сверху марлевой повязкой новых впечатлений, новых ощущений, жизненного опыта… И иногда, зацепившись за что-то, эта повязка слетает, и свежий воздух попадает в рану, даря ей новую боль... и новую жизнь... Время — плохой доктор... Заставляет забыть о боли старых ран, нанося всё новые и новые… Так и ползём по жизни, как её израненные солдаты... И с каждым годом на душе всё растёт и растёт количество плохо наложенных повязок...
Всё течёт, всё из меня(ется).
И не всё, что говорят, принимай ты к сердцу,
что б не слушать, как клянёт тебя раб твой, —
ибо сколько раз было — твоё сердце знает,
что и сам ты тоже клял других.
Круглое невежество — не самое большое зло: накопление плохо усвоенных знаний ещё хуже.
Упускать внутреннее, для выигрыша во внешнем, т. е. ради блеска, сана, пышности, титула и почёта жертвовать вполне или большей частью спокойствия, досуга и независимости, — отчаянная глупость.
Нравственное негодование — это зависть с нимбом вокруг головы.
Если ты ненавидишь — значит тебя победили.