Люди в древности не любили много говорить...
Люди в древности не любили много говорить. Они считали позором для себя не поспеть за собственными словами.
Люди в древности не любили много говорить. Они считали позором для себя не поспеть за собственными словами.
Жена мужу:
— Дорогой, скажи, меня эти джинсы не полнят?
— Ты не обидишься, если я скажу правду?
— Ну что ты, нет.
— Я сплю с твоей сестрой.
А у индейцев все девки красные!
Как мы можем знать, что такое смерть, когда мы не знаем ещё, что такое жизнь?
Человек может быть по-настоящему счастлив только на те мгновения, когда забывает про тело и ум, потому что эти два органа всё время производят боль двух разных сортов, соревнуясь друг с другом.
Истина, свобода и добродетель — вот единственное, ради чего нужно любить жизнь.
Не нужно брать пример с камня. Камень выглядит очень сильным, но это не так; вода кажется очень слабой, но это не так.
Никогда не позволяйте себе обмануться внешней прочностью камня. В конце концов побеждает вода: камень разрушается и превращается в песок, и его уносит в море.
В конце концов камень разрушается — под действием мягкой воды.
Камень относится к «мужскому началу»; это мужской, агрессивный ум. Вода — женственная, мягкая, любящая — совершенно не агрессивна. И не-агрессивность побеждает.
Вода всегда готова сдаться, но через это она побеждает — таков способ женщины.
Женщина всегда сдаётся и через это побеждает.
А мужчина хочет завоёвывать, но в результате он терпит поражение, и ничего больше.
Первое и последнее, требуемое от гения, — это истинность.
Голые сучья, кажущиеся зимой спящими, тайно работают, готовясь к своей весне.
От жизни той, что бушевала здесь,
От крови той, что здесь рекой лилась,
Что уцелело, что дошло до нас?
Два-три кургана, видимых поднесь...
Да два-три дуба выросли на них,
Раскинувшись и широко и смело.
Красуются, шумят, — и нет им дела,
Чей прах, чью память роют корни их.
Природа знать не знает о былом,
Ей чужды наши призрачные годы,
И перед ней мы смутно сознаём
Себя самих — лишь грёзою природы.
Поочерёдно всех своих детей,
Свершающих свой подвиг бесполезный,
Она равно приветствует своей
Всепоглощающей и миротворной бездной.
Две силы есть — две роковые силы,
Всю жизнь свою у них мы под рукой,
От колыбельных дней и до могилы, —
Одна есть Смерть, другая — Суд людской.
И та и тот равно неотразимы,
И безответственны и тот и та,
Пощады нет, протесты нетерпимы,
Их приговор смыкает всем уста...
Но Смерть честней — чужда лицеприятью,
Не тронута ничем, не смущена,
Смиренную иль ропщущую братью —
Своей косой равняет всех она.
Свет не таков: борьбы, разноголосья —
Ревнивый властелин — не терпит он,
Не косит сплошь, но лучшие колосья
Нередко с корнем вырывает вон.
И горе ей — увы, двойное горе, —
Той гордой силе, гордо-молодой,
Вступающей с решимостью во взоре,
С улыбкой на устах — в неравный бой.
Когда она, при роковом сознанье
Всех прав своих, с отвагой красоты,
Бестрепетно, в каком-то обаянье
Идёт сама навстречу клеветы,
Личиною чела не прикрывает,
И не даёт принизиться челу,
И с кудрей молодых, как пыль, свевает
Угрозы, брань и страстную хулу, —
Да, горе ей — и чем простосердечней,
Тем кажется виновнее она...
Таков уж свет: он там бесчеловечней,
Где человечно-искренней вина.
Вера состоит в том, что мы верим всему, чего не видим; а наградой за веру является возможность увидеть то, во что мы верим.
Расстались мы, но твой портрет
Я на груди своей храню:
Как бледный призрак лучших лет,
Он душу радует мою.
И, новым преданный страстям,
Я разлюбить его не мог:
Так храм оставленный — всё храм,
Кумир поверженный — всё Бог!
Жизнь людей, преданных только наслаждению без рассудка и без нравственности, не имеет никакой цены.
Зачем вообще люди мешают жить друг другу? Ведь от этого какие убытки!
Часто лицемерие у нас называют правилами приличия.