Культурный человек... Это тот, кто в состоянии сострадать. Это горький...
Культурный человек... Это тот, кто в состоянии сострадать. Это горький, мучительный талант.
Культурный человек... Это тот, кто в состоянии сострадать. Это горький, мучительный талант.
Жить с раскрытой нараспашку душой — всё равно, что ходить с раскрытой ширинкой.
Когда я по лестнице алмазной
Поднимусь из жизни на райский порог,
За плечом, к дубинке легко привязан,
Будет заплатанный узелок.
Узнаю: ключи, кожаный пояс,
Медную плешь Петра у ворот.
Он заметит: я что-то принёс с собою —
И остановит, не отопрёт.
«Апостол, скажу я, пропусти мя!..»
Перед ним развяжу я узел свой:
Два-три заката, женское имя
И тёмная горсточка земли родной…
Он проводит строго бровью седою,
Но на ладони каждый изгиб
Пахнет ещё гефсиманской росою
И чешуёй иорданский рыб.
И потому-то без трепета, без грусти
Приду я, зная, что, звякнув ключом,
Он улыбнётся и меня пропустит,
В рай пропустит с моим узелком.
Фигурки — ты да я, а небеса — игрок;
И в этом истина, таков наш общий рок.
Вот коврик Бытия; зевак позабавляем,
А отплясал своё, и снова в сундучок.
Немного нужно, чтобы умереть, но искать смерть значит ничего не искать.
Пахнет осенью. А я люблю российскую осень. Что-то необыкновенно грустное, приветливое и красивое. Взял бы и улетел куда-нибудь вместе с журавлями.
Жалеть... Нужно жалеть или не нужно жалеть — так ставят вопрос фальшивые люди. Ты ещё найди силы жалеть. Слабый, но притворный выдумывает, что надо уважать. Жалеть и значит уважать, но ещё больше.
Старость — это просто свинство. Я считаю, что это невежество Бога, когда он позволяет доживать до старости. Господи, уже все ушли, а я всё живу. Бирман — и та умерла, а уж от неё я этого никак не ожидала. Страшно, когда тебе внутри восемнадцать, когда восхищаешься прекрасной музыкой, стихами, живописью, а тебе уже пора, ты ничего не успела, а только начинаешь жить!
Гнев губит и разумных.
Кто не наработался вдоволь, тот не приготовил нерв, чтобы чувствовать полноту веселья.