Искусство воина состоит в сохранении равновесия между ужасом...
Искусство воина состоит в сохранении равновесия между ужасом быть человеком и чудом быть человеком.
Искусство воина состоит в сохранении равновесия между ужасом быть человеком и чудом быть человеком.
Все люди лгут, но это не страшно, никто друг друга не слушает.
Если детская любовь исходит из принципа: «Я люблю, потому что любим», то зрелая любовь исходит из принципа: «Я любим, потому что я люблю». Незрелая любовь вопит: «Я люблю тебя, потому что я нуждаюсь в тебе!». Зрелая любовь рассуждает: «Я нуждаюсь в тебе, потому что я люблю тебя».
Объяснённая шутка перестаёт быть шуткой.
Красавица может простить тебе всё, кроме безразличия к её красоте.
Цивилизация шла, шла и зашла в тупик. Дальше некуда. Все обещали, что наука и цивилизация выведут нас, но теперь уже видно, что не выведет: надо начинать новое...
Зачем копить добро в пустыне бытия?
Кто вечно жил средь нас? Таких не видел я.
Ведь жизнь нам в долг дана, и то на срок недолгий.
А то, что в долг дано, не собственность твоя.
Он сеял зло без наслажденья.
Нигде искусству своему
Он не встречал сопротивленья —
И зло наскучило ему.
Троллейбус, лето, жара. В первую дверь залазит женщина с маленькой девочкой. Девочка противно гундит:
— Мама, купи мороженое.
— Нет.
— Ну, мама, ну купи мороженое!
— Нет, тебе нельзя.
Девочка выходит на середину прохода, упирает руки в боки и заявляет на весь троллейбус:
— Если не купишь, я скажу бабушке, что ты у папы писю сосёшь!
Все ржут, водила останавливает, женщина, вся красная, выпрыгивает с девочкой из троллейбуса. Через пару остановок залазит мужчина с маленьким мальчиком.
Мальчик начинает гундить:
— Папа, купи мороженое...
Все пассажиры — в лёжку. Мужик оглядывается, ничего понять не может. Водитель, лёжа на руле от хохота, в микрофон:
— Мужик, лучше купи мороженое!
Дайте солдату точку опоры и он уснёт.
Когда при мне превозносят богача Ротшильда, который из громадных своих доходов уделяет целые тысячи на воспитание детей, на лечение больных, на призрение старых — я хвалю и умиляюсь. Но, и хваля и умиляясь, не могу я не вспомнить об одном убогом крестьянском семействе, принявшем сироту-племянницу в свой разорённый домишко.
— Возьмём мы Катьку, — говорила баба, — последние наши гроши на неё пойдут, не на что будет соли добыть, похлёбку посолить.
— А мы её... и не солёную, — ответил мужик, её муж.
Далеко Ротшильду до этого мужика!