О, как убийственно мы любим, как в буйной слепоте страстей...
О, как убийственно мы любим,
Как в буйной слепоте страстей
Мы то всего вернее губим,
Что сердцу нашему милей!
О, как убийственно мы любим,
Как в буйной слепоте страстей
Мы то всего вернее губим,
Что сердцу нашему милей!
Своя рубашка ближе к телу.
Во всяком деле, чтобы добиться успеха, нужна некоторая доля безумия.
О чём скорбеть? — Клянусь дыханьем,
Есть в жизни два ничтожных дня:
День, ставший мне воспоминаньем,
И — не наставший для меня.
Заботясь о красоте, надо начинать с сердца и души, иначе никакая косметика не поможет!
Живи игрой, в игру играя,
Сменяй игру другой игрой,
Бывает молодость вторая,
Но нету зрелости второй.
В конечном счёте, человек любит свои желания, а не желаемое.
Директор новому водителю:
— Как Ваша фамилия? Я к водителям только по фамилии обращаюсь!
— Андрей!
— Чё, фамилия такая?
— Нет имя.
— Вы меня не поняли, мне нужно знать Вашу фамилию!
— Вы меня не будете звать по фамилии, зовите Андрей!
— Слышь, боец ты чё тупой, я ещё раз спрашиваю как твоя фамилия?
— Ну, Любимый моя фамилия!
— Поехали, Андрей...
— Фаина Георгиевна, Вы опять захворали? А какая у Вас температура?
— Нормальная, комнатная, плюс восемнадцать градусов.
Сатир, покинув бронзовый ручей,
сжимает канделябр на шесть свечей,
как вещь, принадлежащую ему.
Но, как сурово утверждает опись,
он сам принадлежит ему. Увы,
все виды обладанья таковы.
Сатир — не исключенье. Посему
в его мошонке зеленеет окись.
Фантазия подчёркивает явь.
А было так: он перебрался вплавь
через поток, в чьём зеркале давно
шестью ветвями дерево шумело.
Он обнял ствол. Но ствол принадлежал
земле. А за спиной уничтожал
следы поток. Просвечивало дно.
И где-то щебетала Филомела.
Ещё один продлись всё это миг,
сатир бы одиночество постиг,
ручьям свою ненужность и земле;
но в то мгновенье мысль его ослабла.
Стемнело. Но из каждого угла
«Не умер» повторяли зеркала.
Подсвечник воцарился на столе,
пленяя завершённостью ансамбля.
Нас ждёт не смерть, а новая среда.
От фотографий бронзовых вреда
сатиру нет. Шагнув за Рубикон,
он затвердел от пейс до гениталий.
Наверно, тем искусство и берёт,
что только уточняет, а не врёт,
поскольку основной его закон,
бесспорно, независимость деталей.
Зажжём же свечи. Полно говорить,
что нужно чей-то сумрак озарить.
Никто из нас другим не властелин,
хотя поползновения зловещи.
Не мне тебя, красавица, обнять.
И не тебе в слезах меня пенять;
поскольку заливает стеарин
не мысли о вещах, но сами вещи.
Люди злы, но человек добр.